В какой-то момент трепетный страх, возникающий от внезапно приходящего осознания того, что ты реально начинаешь подмечать качественную разницу в управлении опробованных на ДОПах машин и поведении попробованных в сексе мужчин проходит – и ты становишься филосОФФом. И если качество боевых машин сформировало в ней ценителя, то количество мужчин, которые у нее были – определенно мыслителя. Глупенькая, – скажет она себе, как только за очередным из ее промежуточных мужчин захлопнется дверь проходного двора ее души. – Все так просто. Никто никому/ничего не нужен, все без всех могут жить, обходиться, функционировать. Любовь затрагивают/затрахивают на шелковых простынях в постелях с умелыми нелюбимыми, с секса по любви соскакивают на полноприводный класс боевых авто, боль растворяют в полном антидепрессантами желудке, бессонницу топят в остатке/осадке зимы на дне синего алкоголя, которым запивают таблетки снотворного, навязчивые мысли накручивают на обутую на размер меньше пару обуви. И ей уже по большому счету пофиг, что он простудится и сколько там у него будет, 37 или 38 женщин после нее.
Там, в офисе на синем диване среди раскиданных по полу подушек и расставленных по полкам коллекций автомобилей и авиамоделей, она делала все по-другому. Так, как у него еще никогда не было. Она ложилась на спину и топила его во взгляде. Он не целовал ее, он просто хотел видеть ее глаза – в них боль, нежность и удивительная жестокость. Там в офисе он стал для нее концентрированным воплощением всего, чего она так хотела от жизни, но что не могла получить, всего, что достигала, но что не могла удержать в руках. Там в офисе она понимала все без слов и просто выгибала спину, заставляя его гореть от стыда за свои мысли.
Вдох_Выдох. Не включая в комнате свет, стояла она возле окна и наблюдала за тем, как, объехав ее дом, он оставляет машину во дворе соседней многоэтажки, выключает габаритные огни и выходит из машины. Вдох. Силуэт еще помнящей сплетение ее ног его сутулой спины, на которую он закидывал рюкзак, резанул никотиновым замыканием по болезненным сплетениям межреберной невралгии. Выдох. Так что у его обязательной подружки есть все шансы раскрыть преступление с помощью намагниченных частиц/снять с его рук отпечатки замысловатого рисунка резинок ее чулков – не смытые с подушечек пальцев вещдоки.
Их сцена действия начиналась привычным диалогом в прихожей
- «Ты куришь?
- А что, слышно?
- Нет.
- …Нет, не курю…», перебиралась в секс на кровати, а потом влазила в душу и топталась там. Ведь циничные и самодостаточные, они наверняка снова не смогли так, чтобы не нагрубить друг другу, и она все-таки уедет первым рейсом в свой город, в котором его наверняка убили бы небезуспешно защищающие свое неверие в дружбу между мужчиной и женщиной ее друзья-мужчины. Уйдет по одной из ста улиц еще до восхода солнца, оставив на капоте его машине царапины по небесно-голубой краске по металлу, от которых будет веять холодом вокзалов, с них навсегда отправляются рейсы в города южнее/для нее нужнее. Города, в которых он никогда не побывает/не встретит (уже не вернет) ее. Полшестого утра, он спит, и на лице у него нет ее рыжих волос. А за опущенными в спальне шторами на улице еще совсем темно, тухнет перегоревший неон витрин и у редких похожих резко падает градус алкоголя в крови. И где-то там такая растрепанная, движущаяся в хаотичном беспорядке собственных мыслей она уже подписывала на память о себе его будни выруливания по сплетениям улиц этого так и не ставшего ей родным промозглого вечно сырого серого города под аккорды ТекилаДжаз автографом безупречности с примесью свежести ветров с моря, к которому ее повезет новый бойфренд.
Из-за нее резали вены модные дома Парижа и Милана, на нее выдвигались объективы камер андеграундных киноплощадок Берлина, по ней жгли топливо где-нибудь в Монте-Карло боевые авто WRC, по ней сгорали огни ночного Шанхая, ей жаждал рассказать все наболевшее герр доктор Фрейд. А она просто ловила себя на мысли, что начинает задумываться о следующей, еще не докурив предыдущую, и случившийся этой ночью становился для нее воплощением той необходимой ей для ориентации во времени и пространстве своей жизни истины. Она будет путаться мыслями в невозмутимой привычности действий, с которой он застегивал ремень на брюках и рвать на него ментоловыми кольцами никотинового откровения. Но он не ангел-хранитель, он не будет ее оправдывать и не психоаналитик, и едва ли ей станет легче от того, что выплеснет на него все недоотболевшее. Он просто очередной из ее промежуточных мужчин, и он будет трахать ее всю ночь до потери пульса и сознания, до онемения сердца и души. Глупенькая, – скажет она себе потом.
Перекручивает так, что все охреневают. Даже таких, как она. Выворачивает наизнанку, как кардиохирург выворачивает свои перчатки после восьмичасовой операции с пониманием того, что медицина оказалась бессильна. И понадобится уже вся возможная сила, чтобы на скорости, которую она набрала, не дать кому-то размазать себя остатками гордости по крестам кладбищ, церквей и серым фасадам наркодиспансеров, которые она будет проезжать. И какая разница в направлении чего, главное чтобы не свернуть в грязные переулки общего с кем-то пошлого прошлого и не вляпаться в пустоту FM-частоты чьей-то обостряющейся на тебя любовной аритмии, а просто ехать навстречу ветру с открытым окном и понимать, что надо все с начала. Лишь бы мысли в ритме забившегося в ней чуть ниже руля, путаясь в оборотах двигателя, сердца. Он непременно завещает сыну коллекцию машинок из своего офиса.